Неточные совпадения
Да
кто там еще? (Подходит
к окну.)Не хочу, не хочу! Не нужно, не нужно! (
Отходя.)Надоели, черт возьми! Не впускай, Осип!
— Теперь отделяйтесь, паны-братья!
Кто хочет идти, ступай на правую сторону;
кто остается,
отходи на левую! Куды бо́льшая часть куреня переходит, туды и атаман; коли меньшая часть переходит, приставай
к другим куреням.
— Четыре… пять…
Отойди, братец,
отойди; можешь даже за дерево стать и уши заткнуть, только глаз не закрывай; а повалится
кто, беги подымать. Шесть… семь… восемь… — Базаров остановился. — Довольно? — промолвил он, обращаясь
к Павлу Петровичу, — или еще два шага накинуть?
Захочу, и не пойду я теперь никуда и ни
к кому, захочу — завтра же
отошлю Кузьме все, что он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей поденной пойду!..
Мережковские всегда имели тенденции
к образованию своей маленькой церкви и с трудом могли примириться с тем, что тот, на
кого они возлагали надежды в этом смысле,
отошел от них и критиковал их идеи в литературе.
— М… н… н… это не равно-с, какой выход задастся: иногда пьешь, пока все пропьешь, и либо кто-нибудь тебя отколотит, либо сам
кого побьешь, а в другой раз покороче удастся, в части посидишь или в канаве выспишься, и доволен, и
отойдет. В таковых случаях я уже наблюдал правило и, как, бывало, чувствую, что должен сделать выход, прихожу
к князю и говорю...
Я скажу только в коротких словах, что виноватые признались во всем, что все подарки, и первые, и последние, и назначенные ему, он
отослал к старухе Бактеевой для возвращения
кому следует, что старшие дочери долго хворали, а у бабушки не стало косы и что целый год ходила она с пластырем на голове.
Вообрази ты себе, — писал он между прочим, — последнего моего кучера, калмычонка, помнишь? испортили, и непременно так бы и пропал человек, и ездить было бы не с
кем, да, спасибо, добрые люди надоумили и посоветовали
отослать больного в Рязань
к священнику, известному мастеру против порчи; и лечение действительно удалось как нельзя лучше, в подтверждение чего прилагаю письмо самого батюшки, яко документ".
Однако принятое ею письмо беспокоило ее чрезвычайно. Впервые входила она в тайные, тесные сношения с молодым мужчиною. Его дерзость ужасала ее. Она упрекала себя в неосторожном поведении и не знала, что делать: перестать ли сидеть у окошка и невниманием охладить в молодом офицере охоту
к дальнейшим преследованиям? —
отослать ли ему письмо? — отвечать ли холодно и решительно? Ей не с
кем было посоветоваться, у ней не было ни подруги, ни наставницы. Лизавета Ивановна решилась отвечать.
Правда, один раз, под вечер, когда громадские люди стояли у пустой корчмы и разговаривали о том,
кто теперь будет у них шинковать и корчмарить, — подошел
к ним батюшка и, низенько поклонясь всем (громада великий человек, пред громадою не грех поклониться хоть и батюшке), начал говорить о том, что вот хорошо бы составить приговор и шинок закрыть на веки вечные. Он бы, батюшка, и бумагу своею рукой написал и
отослал бы ее
к преосвященному. И было бы весьма радостно, и благолепно, и миру преблагополучно.
«Куда же бы мне пойти?
К кому?» — спросил себя Тихон Павлович,
отойдя от вокзала квартала два, и почувствовал, что никого из знакомых ему не хочется видеть да и вообще ничего не хочется.
«Что скажешь в таком деле, сокол? То-то! Нур сказал было: „Надо связать его!..“ Не поднялись бы руки вязать Лойко Зобара, ни у
кого не поднялись бы, и Нур знал это. Махнул он рукой да и
отошел в сторону. А Данило поднял нож, брошенный в сторону Раддой, и долго смотрел на него, шевеля седыми усами, на том ноже еще не застыла кровь Радды, и был он такой кривой и острый. А потом подошел Данило
к Зобару и сунул ему нож в спину как раз против сердца. Тоже отцом был Радде старый солдат Данило!
Городищев. Вы слишком робка, Агнеса Ростиславовна, и слишком нежно привязываетесь
к тому,
кого любите. Пусть бы она и
отошла от вас, — разве нельзя найти другой горничной? При вашем богатстве, при ангельской, неодолимо привлекательной вашей доброте, всякая горничная будет обожать вас. Когда вы привыкнете
к мысли о разлуке с Наденькою, то быть может…
—
Отойдите от нас, не искушайте; деятельность ваша вредна: проповедь ваша клонится
к низвержению всех тех благ, которые завоевало себе человечество кровью и пóтом всех прежних поколений. Всё погибнет, если уничтожится власть запирать и убивать тех,
кого мы считаем преступниками.
В передней, столовой, зале и гостиной захлопали двери, и в гостиную, как вихрь, влетел Грохольский. Он был бледен и дрожал. Руками он махал, мял свою дорогую шляпу. Сюртук болтался на нем, как на вешалке. Он олицетворял собою сильнейшую лихорадку. Увидев его, Бугров
отошел от жены и стал смотреть в другое окно. Грохольский подлетел
к нему и, махая руками, тяжело дыша и ни на
кого не глядя, заговорил дрожащим голосом...
Теркин
отошел к письменному столу и стал закуривать папиросу. Он делал это всегда в минуты душевного колебания. Спасать Зверева у него не было желания. Даже простой жалости он
к нему не почувствовал. Но с
кем не может случиться беды или сделки с совестью? Недаром вспомнилась ему Калерия и ее „сиротские“ деньги. Только беспутство этого Зверева было чересчур противно. Ведь он два раза запускал руку в сундук. Да и полную ли еще правду рассказал про себя сейчас?..
Князь пристально посмотрел на своего приемыша. Яков Потапович смутился и покраснел. Он в первый раз сказал неправду своему благодетелю: не нездоровье было причиной его нежелания присутствовать при трапезе, а инстинктивная брезгливость
к тем,
кто своим присутствием осквернит завтра честные хоромы вельможного боярина. Не по душе были ему эти званые на завтра княжеские гости, и он, прямая душа, лучше не желал встречаться с ними, следуя мудрому русскому правилу: «
Отойди от зла и сотвори благо».
— А ты чтò же думаешь? — вдруг приподнявшись из-за костра, пискливым и дрожащим голосом заговорил востроносенький солдат, которого называли ворона. —
Кто гладок, так похудает, а худому смерть. Вот хоть бы я. Мòчи моей нет, — сказал он вдруг решительно, обращаясь
к фельдфебелю; — вели в госпиталь
отослать; ломота одолела; а то всё одно отстанешь…
— У него нет матери! — крикнул он на слова того,
кто отсылал ребенка
к матери.
— Ты очень красивая, но совершенно безрассудная женщина: или ночи наши, на твой взгляд, не довольно темны, а сикоморы мои не молчаливы? Зачем ты не
отходишь ни с одним,
кто тебя кличет, в отдаленье
к берегу моря? Там с глазу на глаз с ним ты могла бы спеть ему что-нибудь сладостней песни о горе, и в поясе у тебя зазвенело бы крупное золото, а не ничтожная мелочь. Ты и себя, и меня лишаешь хорошего дохода.